«Европа» как сочувствие

Фестиваль Ruhrtriennale существует уже почти четверть века и проходит в индустриальном регионе Западной Германии. За это время он успел прославиться как место, где возможны самые замысловатые театральные фантазии. Во многом этому способствуют две вещи: великолепные и, главное, огромные пространства бывших промзон, превращённых в культурные площадки, и большой, не поддающийся никаким сокращениям, бюджет. Изначальная амбиция организаторов – обеспечить доступ к культуре для жителей региона бывших шахт и фабрик – постепенно оформилась в современную миссию фестиваля – обеспечить контентом здания этих бывших шахт и фабрик. Масштаб, впрочем, по-прежнему поражает.

Программа этого года – последняя для уходящего директора Иво Ван Хове, бельгийского режиссера и культурного менеджера –собрана вокруг европейских звезд первой величины. Для Ван Хове «Fest» - это празднование жизни, несмотря на кризисы. Главным блокбастером стал мюзикл в его постановке “Rebel Rebel”, продолжение экскурса Ван Хове в этот сентиментальный жанр, который он начал в бродвейской “Вестсайдской истории” 2020 года – теперь на песни Дэвида Боуи. Художественную смелость нынешнему выпуску обеспечила 80-летняя Марина Абрамович и ее новый проект с видео, музыкой, перформерами и 30 сценами “Балканское Эротическое Эпическое” (продукция Манчестерской The Factory).

Поставить в эту европейскую программу спектакль с названием “Европа” – жест на грани вкуса, но он слишком далек от игривости. Это спектакль о смерти. А еще, как предупреждают таблички в холле Jahrhunderthalle, – о каннибализме, сексуальном насилии, включая педофилию и подробные описания убийств.

Авторы «Европы» - польский режиссер Кшиштоф Варликовский и канадский драматург Важди Муавад — обращаются к трагедии - жанру, из которого вырос европейский театр и вместе с ним во многом европейская культура, и размышляют о её судьбе в современном мире. Их волнует, что современный театр всё чаще отказывается от универсальной трагической истории в пользу частных судеб и индивидуальных опытов, в которых большие вопросы вины, ответственности и судьбы становятся историями конкретных людей. Муавад и Варликовский словно идут против времени, настаивая на том, что трагедия по-прежнему обладает мощным художественным потенциалом.

Как и должно быть в трагедии, сюжет “Европы” легко рассказать, но сложно объяснить. Европа, главная героиня спектакля, после многолетнего сопротивления все же соглашается помогать сотруднице международной организации, которая расследует преступления против человечества. Эта довольно развязная, но очень интеллектуальная женщина уговаривает ее предоставить свидетельства резни, которую народ Европы устроил в райской долине, где прошло ее детство.

В спектакле мы видим Европу уже старухой. В обмен на свидетельства она просит правозащитницу найти ее оставшихся в живых брошенных детей. Три дочери встречаются с матерью, о которой никогда не знали, и Европа рассказывает о резне. Трагедия Европы заключается в том, что во время той драмы она натравила убийц на детей вражеского народа. Когда же у нее самой родились дети, она их убивала или бросала – это был способ изжить свою вину. Но – этим самым она лишь служила орудием рока для следующих поколений: ни одной из трех дочерей не удалось стать счастливой матерью.

Компактное и технически безукоризненное действие спектакля организовано на динамике узнавания-забывания, признания-отрицания пятерых женщин (Европу играет актер Анджей Хыра), соединенных судьбой, но не жизнью, в безвестном месте. И вопросом – насколько все они обречены этой судьбой, трагедией, которая в современной лексике получила название травмы. Правозащитница по ходу рассказа оказывается тоже наследницей жертв.

Варликовский очень внимательно избегает психологизации, различая рок и травму. Это свидание больше похоже на перебранку коверных в цирке. Его героини – типажи без претензии на реалистичность, сексуализированные, сыгранные преувеличенно серьезно. Действие спектакля происходит в разрушенной классной комнате, которая одновременно напоминает еще и тюрьму, и спортивную площадку. Варликовский использует привычное живое видео, но без снующих по сцене операторов – камера либо на штативе, либо за сценой.

Действие постоянно преследуют дети, вокруг которых крутится эта история – безликие девчушки в белых колготках, не лишенные сексуальности, но лишенные лица, треплющие между ног свои провокативные одежки и стаптывающие маломерные босоножки со стразами. Складывается ощущение, что их играют мужчины – но на поклонах выясняется, что это один немолодой актер. Они периодически всплывают колченогими балеринками на сцену, но чаще ползают среди железных конструкций, на которых построен зрительский амфитеатр (они видны благодаря вездесущей камере). Это привычный для театра Варликовского образ невинности, соблазняющей нас на все самое плохое.

В этом спектакле много физического: несмотря на камерные обстоятельства и небольшое количество персонажей, он требует впечатляющей выносливости. Но еще важнее для спектакля – слова, бесконечное словоблудие и убеждения-уговоры-кокетство-болтовня.

«Европа» ставит невыносимый для авторов, для всего искусства – но и для истории, памяти, всей культуры – вопрос: неужели все то, что запускает действие, весь тот ад, который случился в раю долины Aksaï-Jali-Handan, имеет смысл только для того, чтобы создать историю – историю в смысле рассказа, повествования, набора слов и знаков препинания. Эта история нелепых дамочек, пытающихся что-то сказать под насилием трагедии. История плоская в сравнении даже с новостной лентой. История, в которой никто из участников не узнает себя. История, которая вызывает лишь неловкость. Ничего больше из этих событий не выжать, никакого другого изменения в этом мире они не произвели, и детские слезы высохнут, чтобы стать словами – еще хуже словами отчета правозащитницы. «Европа» во всем ее великолепии и немощи нужна, чтобы рассказать историю, производя переработку жизней, смертей, насилия, крови – своих и чужих – в дорогом дизайне современного театра. Вызывая дежурное восхищение и жалость.