Путь свободной художницы

При жизни она была не менее известна, чем её учитель, и, в отличие от многих художников круга Мане, официально признана: её работы принимали в Салон, тогда как иные ныне знаменитые её современники довольствовались ролью «отверженных». Мане и Гонсалес ушли в один год — 1883-й: он 30 апреля, она шесть дней спустя. Его вспоминают постоянно, её — очень редко. Эту несправедливость исправляет первая большая парижская ретроспектива художницы, объединившая около ста картин, пастелей и гравюр из музеев и частных коллекций. Она построена хронологически и складывается в четыре этапа освобождения.

В 1869 году Ева, уже прошедшая частную школу Шаплена (в Школу изящных искусств женщин тогда не принимали), становится ученицей Эдуарда Мане. Сам художник в это время пытается следовать официальным путём признания: он в очередной раз стучится в закрытую дверь Салона и предпочитает считать себя реалистом, а не будущим отцом импрессионизма. Ева Гонсалес следует его примеру и тоже посылает свои работы в Салон — и жюри оказывается к ней благосклоннее, чем к её учителю.

Влияние Мане видно сразу: и в выборе сюжетов, и в колорите, и в манере письма. «Ребенок-солдат» (1870) и «Ложа в Итальянском театре» (1874) выглядят как ответы ученицы на уроки мастера. Но это не просто повторение, а шаг вперёд — словно Гонсалес показывает нам того Мане, каким он сам хотел бы предстать перед публикой Салона.

Выставка показывает, как Ева перестаёт писать «как Мане» и начинает писать «как Ева». Так можно ли и сегодня сводить её к роли «ученицы Мане»? Учитель остаётся в её биографии, но перестаёт быть её судьбой.

Ева Гонсалес отвергает несколько блестящих партий и выбирает в мужья человека необычного, художника и гравёра Анри Герара. Их связывает не только любовь, но и общая страсть к искусству. Необычная «художественная семья» дала ей то, чего было лишено большинство женщин её времени: возможность самой распоряжаться собственной жизнью и талантом, быть понятой и ценимой своим партнёром. Работы этого раздела рассказывают о пространстве, где работа и семейная жизнь не обязательно противостоят друг другу, где нежность не мешает свободе.

Жанна, младшая сестра Евы и тоже художница, не раз позировала ей. Пастель 1879 года, где Жанна изображена в подвенечном платье старшей сестры, сегодня воспринимается почти как предзнаменование. После смерти Евы Жанна выйдет замуж за овдовевшего Анри Герара и вместе с ним будет воспитывать Жана-Раймона, единственного сына Евы.

Виды Нормандии словно распахивают в залах окна навстречу морскому воздуху. Дьепп, Гранкан, «Дети на песчаных дюнах», «Прогулка на ослике». Городские интерьеры сменяются морскими видами и пейзажами, написанными на пленэре. Здесь у художницы появляется новый голос: мазок становится свободнее, свет — шире. Вырвавшись из бытовых «женских» сюжетов, она не теряет себя, а, напротив, обретает силу и уверенность. Парижские комнаты уступают место морю, песку, небу — той свободе, которая, кажется, была ей особенно дорога.

Рядом с картинами Евы на стенах висят работы Берты Моризо, Мэри Кассатт и Мари Бракмон — трёх главных героинь «женского» импрессионизма. Кураторы показывают их рядом специально для того, чтобы мы поняли: никто из них не может затмить Еву, у каждой своя собственная роль и собственный голос. И прежде всего — у героини выставки. Пожалуй, отличие в интонации: у Евы меньше социальной рефлексии, больше тепла и непосредственности и какого-то редкого доверия к повседневности.

Все три её современницы выставлялись вместе с импрессионистами и вошли в историю как участницы движения. Ева всю жизнь оставалась верна Салону и в революционную группу не вошла. Она умерла совсем молодой — в тридцать шесть лет, вскоре после рождения ребёнка. Посмертная ретроспектива 1885 года не смогла удержать память о ней.

В отличие от её современниц, некому было напоминать о Еве Гонсалес. Хотя в её жизни, её творчестве и даже в её ранней смерти слишком многое говорит о судьбе художницы и женщины XIX века, которой пришлось искать свободу — от учителя, от семьи, от города, от среды. Первая большая выставка Евы Гонсалес в нашем веке возвращает нам её голос, её взгляд и, наконец, её собственное имя — отныне без обязательной приставки «ученица Мане».